гильберт

Удары судьбы

гильберт

Происхождние Филиберов

Англичанин, известный у нас под именем Джордж Пэн Райнсфорд Джемс, для пополнения карманов сочинил множество исторических романов, и в том числе из французской средневековой жизни. На него была пародия: Теккерей У. «Синебрад». Роман Г. П. Р. Джимса, эсквайра, и пр. (1-я публ.: Punch. 1847. Рус. пер.: И. Бернштейн. 1975):

— А Фатима, Фатима, как поживает она? — воскликнул Романэ. — С тех пор как конь мой, верный Ламмас, был еще однолетком, я ничего не слыхал о ней; на письма не получал ответа. Почтальон всякий день проезжал через наш лагерь, но ни разу не привез мне весточки. Как моя Фатима, Филибер де Кукареку?

Этот текст, кажется, до того, не переводился, но, кажется, дал два неожиданных побега. Подревский К. В путь, в путь… (1920-е):

Темная кожа, гортанный звук речей
Промелькнуть во сне спешат.
Ласки Фатимы <и> блеск ее очей —
И внезапный взмах ножа.
В темном подвале рассвет уныл и сер,
Все забыто — боль и гнев.
Больше не слышит приятель Филибер,
Как звучит родной напев.

Кржижановский С. Жан-Мари-Филибер-Блез-Луи де Ку (1927):

Клинок из ножен, — и кавалер Жан-Мари-Филибер-Блез-Луи де Ку, наткнувшись сердцем на сталь, превратился в тень и вознесся к райскому пределу.
гильберт

The native land of the hypocrite

Тезис английского национального характера. Мадариага С. Англичане, французы, испанцы. Введение, I.
Вот эти три системы:
Для англичанина — fair play <честная игра>
<...>
Fair play — это спортивный термин. Подчеркнем, что спорт сам по себе — чистое действие как таковое. Fair play означает прекрасную приспособленность игрока к игре в целом. Она регулирует отношения игрока как со своими партнерами по команде, так и с противником. Это уже подлинная мудрость. Стремление поддерживать хорошие отношения с союзником — вполне разумно. Но мудрость есть нечто большее, чем разум. Это видение целого, интуиция мира как одной общей игры, а противостояния соперников в игре — как формы сотрудничества. Fair play предполагает забвение индивидом самого себя перед лицом команды, и команды — перед лицом игры. Однако такое забвение еще не означает полного упразднения. Отнюдь. Оно создает еще более полные условия, обеспечивающие эффективность деятельности индивида, поскольку его действия теперь соотносятся с действиями остальных игроков так, что образуют совершенную систему взаимодействия. Это интуитивное и непрерывное чувство баланса между индивидуальным и общим и составляет подлинную сущность fair play.
Антитезис английского характера. Там же. Глава 1.

И, наконец, мы должны упомянуть обычно рассматриваемую в качестве предохранительного клапана индивида, находящегося под давлением социума, еще одну черту англичан — их лицемерие. Уделяемое этому качеству внимание и приписываемая англичанам репутация лицемеров, основываются на том, что для других, менее отдаренных в морально-социальном плане народов трудно уяснить себе ценность высокого этического уровня коллективной жизни англичан. «Во всем этом какой-то подвох», — скажут они. Однако, факт остается фактом, лицемерие — непременное условие жизни человека действия, поскольку оно оставляет некоторый простор индивидуальной слабости перед лицом жестких морально-социальных требований. Позже мы увидим, что, если только наша гипотеза верна, что лицемерие — это черта, присущая всем исследуемым нами психологическим типам.

Синтез на частном примере. Еськов К. Баллады о Боре-Робингуде. Баллада вторая, 20.
Ну, пожалуй, последней каплей была одна история времен той самой Фолклендской войны… Берут ваши на штык остров Южная Георгия, и в плен при этом попадается некий аргентинский капитан, который по рассмотрении оказывается — ну очень нехорошим человеком. Уж сколько он там своих аргентинцев укокошил за время тамошней диктатуры — это их дела, но были среди его клиентов и англичане — шестеро правозащитных монахинь… Ну, натурально, ваши британские «Эмнисти» тут же в крик: «А подать его сюда — он в наших списках значится! Вот мы ему сейчас!..» (И светило ему по ихнему, правозащитному, разумению — где-то, считай, по целому году британской тюрьмы гостиничного типа за каждую из тех монахинь, а то и все полтора…) На что командующий операцией только задирает бровь: «Вы, ребята, чего-то с чем-то путаете! Мы вам не Интерпол, а армия, и не аресты тут проводим, а воюем. И приятель ваш — он под погонами, сиречь не арестант, а интернированный до момента подписания перемирия. Так что — ничем не могу споспешествовать…»
    И отсидел означенный капитан до окончания военных действий на британской гауптвахте, получая ежедневно энное количество жиров, белков и углеводов — предписанное Женевской конвенцией и оплаченное британскими налогоплательщиками. А по заключении мира невозбранно убыл в свой Буэнос-Айрес… Только вот по прошествии пары месяцев — вы будете смеяться! — нашли его, болезного, на улице: типа подсклизнулся на банановой кожуре и приложился затылком об бордюрчик тротуара…
    И очень я, знаете ли, мистер Миллидж, государство то зауважал. Что, во-первых, закон там — не дышло, и менять правила игры посередь второго тайма — нельзя, даже ежели кому очень хочется и даже когда вроде по справедливости хорошо бы… А во-вторых — «Наших не тронь: на дне морском достанем»; к ЭТИМ делам, правда, Закон касательства как бы уже и не имеет. Потому как по закону разбираются с людьми, а с отморозками — PO PONYATIYAM; тут, что называется, «мухи — отдельно, котлеты — отдельно».
гильберт

Две несвязанные ссылки


  • Амурская проституция описана в статье: Шперк Э. Географо-патологические очерки Восточной Сибири // Медико-Топографический Сборник. Т. I. СПб.: Изд. Медицинского Департамента, 1870. С. 70-72.

  • Книга из детства. Как известно, в СССР меньшую роль играли деньги и большую — вещи. Советские фантасты откликнулись на призыв партии к борьбе с вещизмом: Тюрин А., Щеголев А. Программируемый мальчик: (Педагогическая фантастика) // Пионерская правда. 1990. №№ 7-26.

гильберт

Сергей Смирнов. Чего же ты хохочешь

Я уже перепощивал из чужих публикаций известную самиздатовскую пародию Зиновия Паперного на роман выдающегося советского писателя Всеволода Кочетова «Чего же ты хочешь?» Но вот этой пародии на тот же роман (с легкими пинками в адрес Ивана Шевцова) в сети не было.

Сердечно благодарю незнакомого мне Михаила Никольского за присланный текст. Я только изменил типографику и исправил несколько орфографических и пунктуационных ошибок (может быть, и зря).

Осталось только отыскать пародию Смирнова на Семена Бабаевского под названием «Кавалерский бунт».

С. С. Смирнов
Чего же ты хохочешь?

1

Граф положил графинчик на сундук. Графинчик был пуст, как душа ревизиониста.

— Выпить бы… Да разве в этой Италии достанешь! — подумал граф. Через окно он с ненавистью посмотрел на пестрые витрины магазинов, на отвратительное море, на неровные горы, беспорядочно поросшие мрачными пальмами и еще какой-то дрянью. Крикливая мелкобуржуазная толпа катилась по грязной улице в погоне за наживой. За углом в переулке шла обычная классовая борьба — кто-то кричал: «Акулы!» На душе у графа было triste* (*triste — по-итальянски обозначает «печально». Прим. автора.)

Русский граф Вася Подзаборов, скрывая службу в СС, жил под именем Базилио Паскуди. Сын царского сановника, камергера или камертона, он был искусствоведом, но в связи с безработицей содержал публичный дом.

Вошел бывший унтероберфюрер СС Клоп фон Жлоб.

— Слушай сюда, граф, — сказал он на германском языке. — Сгоняем в Москву! Ксиву дадут и три косых стерлингами в лапу.

— Опять шпионить против первой в мире страны социализма? — застенчиво спросил граф.

— Ан вот уже и нет! — по-итальянски воскликнул фон Жлоб. — Будем шебаршить идеологически. Разложение населения путем внедрения буржуазного мировоззрения.

— Ну, тады еще ничаво, — согласился граф. — А не пымают, пока внедрим?

— Тю, лопух, — уже по-английски сказал фон Жлоб. — В Москве вся интеллигенция заражена нашим тлетворным западным влиянием. Один только есть… Писатель! Железнов по фамилии. Ух, зараза, доннер-веттер* — выругался он. (*Обычная немецко-фашистская матерщина).

2

В Москву приехали вчетвером. Вместе с Паскуди и фон Жлобом агентство «Недейли Ньюс» послало специалистку по антисоветской литературе Порцию Виски, алкоголичку и наркоманку, дочь белоэмигрантки княгини-проститутки и турецкого контрабандиста. Четвертым был фотограф-порнограф Билл Морд, который снимал голых женщин в картинных галереях и спекулировал голландским джином и техасскими джинсами,

Вскоре иностранных гостей пригласил к себе на обед поэт Онуфрий Христопродаженский. Он округло окал, говорил собеседнику «сударь» и воровал в церквях старинные иконы. Кроме того, он был экзистенциалистом и гомосексуалистом, имел подпольный абортарий и, по обычаю московских писателей, занимался скупкой краденого. Обедали у Онуфрия также сын расстрелянного полицая художник Стеаринов, писавший портреты иностранных шпионов, и его жена Липочка, в двухлетнем возрасте проживавшая на оккупированной территории и имевшая родственников за границей. За столом сидели еще два-три бывших пленных, отсидевших в войну в лагерях уничтожения, и несколько напрасно реабилитированных врагов народа. Говорили о литературе.

— «Октябрь» и «Огонек» — отвратительные органы, — ораторствовал Онуфрий.

— Оголтело ортодоксальные оба! Орут оглушительно. Околпочивают обывателя. Обожаю обывателя! — откровенно объяснил он. Порция Виски вылила в залепленный помадой рот братину водки, закурила опиум и, поглаживая под столом узловатое колено Онуфрия, спросила: «А что вы думаете о Железнове?» — «Оглоблей бы огреть», — озлобленно ответил он. — «Ошалелый обалдуй!» Порция ущипнула его за дряблую ляжку и захлопала в ладоши. Художник Стеаринов и враги народа одобрительно закивали. Билл Морд захохотал, выплевывая на скатерть жевательную резинку, а граф Вася, русский в душе, вдруг почувствовал неприязнь к Онуфрию и теплую симпатию к незнакомому Железнову.

3

Лежа на тахте, Уя переводила уругвайский роман на перуанский язык. Потом позвонил ее друг, револьверщик 6-го разряда, и пригласил на лекцию «Интегрально образованные компоненты ЭВМ».

— Кстати, там будет писатель Железнов, — сказал он. — Я хочу вас познакомить. Вы не читали его романа о бдительности? Называется «Братья Ежовы». Исключительно жизнеутверждающая штука! Сильнее, чем «Фауст» Гете! А его повесть «Вошь» о творческой интеллигенции издана в Китае тиражом в сто миллионов экземпляров. На втором месте после портретов Мао.

— Говорят, он сухой и желчный, — сказала Уя.

— Кто вам так говорил? Это пахнет троцкизмом! За такие разговорчики расстреливать надо, — добродушно возразил револьверщик. — Лаврентий Виссарионович Железнов у нас единственный писатель!

Уя пошла на лекцию и потом несколько часов гуляла с Железновым. Теперь она не могла думать ни о чем кроме него, «Он — удивительный, — думала она. — Как он сказал о писателе Хрюшкине — „Таких раньше сажали…“ — помолчал и добавил: — „На кол!“» И вздохнула мечтательно и грустно. А как умен! Как метко определил сущность Онуфрия Христопродаженского: «Пишет белые стихи на белой бумаге, белые грибы любит, белые рубашки и кальсоны носит. Он весь белый и ничего в нем красного нет!» И тут же, достав красный носовой платок, скромно высморкался. А когда она спросила, есть ли у него дача, Железнов также скромно, но твердо сказал: «Ненавижу частную собственность! У меня обыкновенная двухэтажная казенная дача!»

Она думала о нем до рассвета, а потом позвонила по телефону. — Лаврентий Виссарионович, — сказала она. — Если б Вы знали, какого я о вас мнения… — Какого, Уя? — нежно спросил он. Она не успела ответить — в трубке раздался треск. Это ревнивая жена Железнова, подслушавшая разговор, треснула его чем-то тяжелым по голове.

«Ужасно, — подумала Уя, — такой человек и такая жена… Ничего, он сильный, он выдержит, да и лоб у него, должно быть, твердый.»

4

Подрывную работу среди творческой интеллигенции Порция Виски вела в постели. В промежутках между поцелуями она успевала подсказать молодому поэту сомнительную рифму, уговорить художника писать не маслом, а маргарином, композитора — сочинять музыку только в тональности «ми-минор», а критика — подбить на статью, шельмующую Железнова.

Работы было много, и она не успевала одеваться. Последним в ее постель попался крупный писатель для детей младшего возраста. Он обещал ей организовать подпольную выставку картин Стеаринова в детских яслях «Бяка». Мысленно Порция уже сочиняла статью под названием «Юные москвичи радостно приветствуют мрачное творчество Стеаринова».

Узнав о выставке, Уя позвонила Железнову и поехала с ним к художнику. Зорко и наблюдательно просмотрев картины Стеаринова, Железнов открыл его ящик с красками. «Не тот колер Вы даете, Стеаринов, — прямо сказал он, — не те краски выбираете. Ламповая копоть! Лампа, прежде всего, что дает людям? Свет! А Вам ее копоть понадобилась. Сажа, да еще голландская! Разве у нас нет своей сажи? Что Вы лезете за ней в капиталистическую Голландию?! Наша сажа гораздо светлее. Мой вам совет — выбросьте в помойку и сажу и копоть. Почему Вы не берете других красок? Вот… берлинская лазурь. Не бойтесь, это наша, демократическая восточноберлинская лазурь. Она не из Западного Берлина. У нее светлый и теплый тон. Охра золотая! Бриллиантовая, желтая! Вы прошли мимо них и обеднили свою палитру!»

Стеаринов слушал, пораженный до глубины своей измельчавшей души. «Железнов прав, — думал он, — как я мог не заметить этих красок!» «А что Вы думаете о выставке?» — спросила Липочка. «Зачем это?!» — сказал Железнов. — «Дети ясельного возраста еще не окрепли идеологически. И это будет использованно вражеской пропагандой. А, может быть, и Пентагоном…» — добавил он, подумав.

Развязно вошла Порция Виски. Увидев Железнова, она злобно смутилась. «Господин Железнов! — воскликнула она сквозь зубы. — Вы не обиделись на меня за мои критические статьи?» Железнов пристально посмотрел в ее лицемерное лицо.

«Мисс Порция Виски! В одной статье вы назвали меня задиристым, в другой — „чересчур задорным“, в третьей писали о „заданности“ моего творчества. Анализируя эти эпитеты, я сразу заметил, что они начинаются со слова „зад“. Это вы пытались оскорбить и унизить меня. Но мой девиз: „Око за око, зад за зад“». И подняв руку на принципиальную высоту, он с широким русским размахом шлепнул Порцию пониже спины. Разоблаченно визжа, Порция выбежала. «Как находчиво, — восхищенно думала Уя, — так оригинально ответить на критику. Это совершенно новая форма идеологической борьбы!»

5

Железнов озадачил Порцию Виски так, что пониже спины у нее навсегда остался отпечаток его трудовой мозолистой руки И когда через два дня после этого Порция выступала со стриптизом на бюро творческого объединения московских критиков, цветная фотография этого отпечатка была опубликована в американском журнале «ЛАЙ» под заголовком «Рука Москвы». Порция Виски оказалась окончательно скомпрометированной и вынуждена была покинуть Советский Союз. Вместе с ней, боясь разоблачения, улетел эсэсовец Клоп фон Жлоб. Вскоре покидали Москву синьор Базилио Паскуди и Билл Морд, продавший всю жевательную резинку и жевавший кусок старой московской галоши. А бывший граф Вася с тоской возвращался в захолустную Италию, увозя на память только собрание сочинений Лаврентия Железнова.

Тем же самым самолетом с теми же книгами улетала Уя.

Она решила уехать из Москвы, чтобы сохранить от ревнивой жены дорогую ей голову Железнова, которая могла понадобиться ему для дальнейшей работы. Она летела в жаркие страны, чтобы чтением вслух сочинений Железнова быстро развивать слабо развитые народы.

Художник Стеаринов осознал и перестроился. Липочка записалась в кружок текущей политики при домоуправлении. И только Онуфрий Христопродаженский и другие московские писатели продолжают до поры до времени свою зловредную и гнусную творческую деятельность и по-прежнему не выбирают Железнова в свое правление.

6

Чего же ты хохочешь, читатель? Ну чего ржешь, спрашиваю? Знаешь чем это пахнет?.. Молчишь?? Ладно, мы с тобой по-другому поговорим.

гильберт

Руками, ногами, зубами и хвостом

Марк Туллий Цицерон. Речь против Г. Верреса II, 3. XXIII (56).

Ibi cum pugnis et calcibus concisus esset, qui dcc medimnis decidere noluisset, mille promisit.

Там его избивали кулаками и пятами, пока он, не желавший прежде дать семисот медимнов, не обещал тысячу.

Цицерон. Тускуланские беседы V. XXVII (77).

Adulescentium greges Lacedaemone vidimus ipsi incredibili contentione certantis pugnis calcibus unguibus morsu denique, cum examinarentur prius quam victos se faterentur.

Сами мы видели в Лакедемоне, как ватаги юношей в неимоверном напряжении сражались кулаками, пятами, ногтями, укусами даже, до конца испытания не признавая себя побежденными.

Жан-Батист Мольер. Брак поневоле. Сц. IV, яв. VI.

Pancrace, (de même.) Oui, je défendrai cette proposition, pugnis et calcibus, unguibus et rostro.
Панкрас (так же). Да, я буду защищать это положение pugnis et calcibus, unguibus et rostro.

«кулаками и пятами, когтями и клювом»

Именно «unguibus et rostro» стало излюбленной шуткой.

Но драматурги всегда читают драматургов: Евгений Шварц. Снежная королева. Действие IV, карт. II.

Снежная королева. <…> Имейте в виду, любезные, что мне довольно взмахнуть рукой – и тут навеки воцарится полная тишина.
Маленькая разбойница. Маши руками, ногами, хвостом, все равно мы тебя не выпустим!
гильберт

Московские вышиватники

Московские вышиватники появились лет за десять до киевских и были тогда предметом смеха.

Константин Аксаков, славянофил, начал носить русское платье. Оно состояло из боярской шапки мурмолки, боярско-крестьянской куртки зипуна, крестьянской косоворотки или красной рубахи и купеческо-мещанских смазных сапог. Основой образа служила борода.

Теоретически есть антология «Славянофильство: pro et contra», но я воспользовался источниками:

Мемуары за 1840-е годы.

Иван Панаев, западник. Литературные воспоминания. Часть вторая (1839—1847). Глава I.

  Между отцом и сыном существовала самая нежнейшая привязанность, обратившаяся впоследствии в несокрушимую дружбу, когда отец под влиянием сына постепенно принимал его убеждения, со всеми их крайностями. Старик Аксаков в последние годы отпустил бороду и ходил в русском кафтане с косою рубашкою, каким он изображен в «Портретной галлерее» г. Мюнстера. Портрет этот очень удачен.
   <…>
   — Пора нам сознать нашу национальность, а сознать ее можно только здесь; пора сблизиться нам с нашим народом, а для этого надо сначала сбросить с себя эти глупые кургузые немецкие платья, которые разделяют нас с народом (и при этом Аксаков наклонился к земле, поднял свой сюртук и презрительно отбросил его от себя). Петр, отрывая нас от нашей национальности, заставлял брить бороды, мы должны теперь отпустить их, возвращаясь к ней… Так-то, Иван Иваныч! — сказал Аксаков в заключение, кладя свою широкую ладонь на плечо мое, когда я приподнялся с травы: — бросьте Петербург, переселитесь к нам… Мы славно заживем здесь. Не шутя, подумайте об этом.
   Он натянул на себя узкий немецкий сюртук, который как-то неловко сидел на его коренастой фигуре, и мы отправились домой, когда уже солнце совсем село…
   …Лет через пять после этого Константин Аксаков наделал в Москве большого шуму, появясь в смазных сапогах, красной рубахе и в мурмолке.
   На одном бале (это было в сороковых годах) он подошел, говорят, к известной тогда в Москве по своей красоте К.
   — Сбросьте это немецкое платье, — сказал он ей: — что вам за охота носить его? Подайте пример всем нашим дамам, наденьте наш сарафан. Как он пойдет к вашему прекрасному лицу!..
   В то время как он с жаром говорил ей это, к ней подошел тогдашний московский военный губернатор князь Щербатов. Она заметила ему, что Аксаков уговаривает ее постоянно носить сарафан.
   Князь Щербатов улыбнулся…
   — Тогда и нам надо будет нарядиться в кафтаны? — возразил он не без иронии, взглянув на Аксакова.
   — Да! — сказал К. Аксаков торжественным голосом, сверкнув глазами и сжав кулак, — и почему же не так?.. Скоро наступит время, когда все мы наденем кафтаны!
   Князь Щербатов, при таком энтузиазме, поспешил удалиться.
   — Что такое у Щербатова произошло с Аксаковым? — спросил кто-то у Чаадаева, бывшего свидетелем этой сцены.
   — Право, я не знаю хорошенько, — отвечал Чаадаев, слегка улыбаясь, — кажется, Константин Сергеич уговаривал военного губернатора надеть сарафан… что-то вроде этого…

Александр Герцен, западник. Былое и думы. Ч. 4. Гл. XXX.

Во всей России, кроме славянофилов, никто не носит мурмолок. А К. Аксаков оделся так национально, что народ на улицах принимал его за персианина, как рассказывал, шутя, Чаадаев.

Борис Чичерин, западник. Воспоминания. Москва сороковых годов.

Вне литературного круга на них смотрели как на чудаков, которые хотят играть маленькую роль и отличаться от других оригинальными костюмами.

А теперь — свидетельства современников.

Иван Аксаков, славянофил, — родным. 22 июля 1844 г.

Любопытно было бы мне знать: какое впечатление на крестьян произвел костюм Кости? Я думал, что он тщетно старался уверить их, что это костюм когда-то русский.

Александр Герцен — Николаю Кетчеру 10 октября 1844 г.

Аксаков в бороде, рубашка сверх панталон и в мурмолке и терлике ходит по улицам. Хомяков восхищается этим и ходит во фраке.

Константин Аксаков — Николаю Гоголю. Кон. августа — нач. сентября 1845 г. Сетовал, что ни одна из светских дам не пожелала сменить кринолин на сарафан.

Константин Аксаков. Монолог: Стихотворение. 1845 г.

Я надеваю Русскую одежду.
И имя самое мое теперь
Звучит мне как бы вновь
Всем Русским звуком.

Шевырев, славянофил — Гоголю. Октябрь 1845 г.

Но фантазия преобладает в нем иногда и увлекает его туда, куда не следует. Тем он вредит и прекрасным своим мыслям. Ты знаешь, что он решительно бородой и зипуном отгородил себя от общества и решился всем пожертвовать наряду.

Гоголь, общерус — Шевыреву. 20 ноября 1845 г.

Меня смутило также известие твое о Константине Аксакове. Борода, зипун и прочее… Он просто дурачится, а между тем дурачество это неминуемо должно было случиться. Этот человек болен избытком сил физических и нравственных; те и другие в нем накоплялись, не имея проходов извергаться. И в физическом и в нравственном отношении он остался девственник. <…> Он должен был неминуемо сделаться фанатиком, — так думал я с самого начала.

Иван Тургенев, западник. Помещик: Поэма. 1845 (опубл. 1846). Строфа XXVIII.

Превозносимый всем уездом
Дом обольстительной вдовы
Бывал обрадован приездом
Гостей нежданных из Москвы.
Чиновник, на пути в отцовский
Далекий, незабвенный кров
(Спасаясь зайцем от долгов),
Заедет… Умница московский,
Мясистый, пухлый, с кадыком,
Длинноволосый, в кучерском
Кафтане, бредит о чертогах
Князей старинных, о. . . . . .
От шапки-мурмолки своей
Ждет избавленья, возрожденья;
Ест редьку, — западных людей
Бранит — и пишет… донесенья.

Тургенев пародировал образ Аксанова и в устных импровизациях.

Аноним (Н. А. Некрасов?). Славянофил // Первое апреля: Альманах. 1846. Анекдот о славянофиле, которого народ по его необычайной одежде принял за иностранца.  Виссарион Белинский, западник, перепечатал фельетон в своей рецензии на альманах.

Виссарион Белинский. Ответ «Москвитянину». 1847.
   Петербургские журналы действительно подтрунивали над мурмолками, а московские журналы точно не подтрунивали над ними; но это не потому, чтоб мурмолки были смешны только в Петербурге, в Москве же были бы не смешны, а опять-таки потому только, что в Москве всего на все один журнал, да и тот родственный мурмолкам. А что над ними смеялись петербургские журналы — в этом нет ничего предосудительного для петербургских журналов…

       Смеяться, право, не грешно
       Над тем, что кажется смешно.

Иван Тургенев. Однодворец Овсянников: Рассказ. 1847.

А слыхали про Василья Николаича Любозвонова?
<…>
Человек он, вы знаете, молодой, недавно после матери наследство получил. Вот приезжает к себе в вотчину. Собрались мужички поглазеть на своего барина. Вышел к ним Василий Николаич. Смотрят мужики — что за диво! — Ходит барин в плисовых панталонах, словно кучер, а сапожки обул с оторочкой; рубаху красную надел и кафтан тоже кучерской; бороду отпустил, а на голове така шапонька мудреная, и лицо такое мудреное, — пьян, не пьян, а и не в своем уме. «Здорово, говорит, ребята! бог вам в помощь». Мужики ему в пояс, — только молча: заробели, знаете. И он словно сам робеет. Стал он им речь держать: «Я-де русский, говорит, и вы русские; я русское всё люблю… русская, дескать, у меня душа и кровь тоже русская…» Да вдруг как скомандует: «А ну, детки, спойте-ка русскую, народственную песню!» У мужиков поджилки затряслись; вовсе одурели. Один было смельчак запел, да и присел тотчас к земле, за других спрятался… И вот чему удивляться надо: бывали у нас и такие помещики, отчаянные господа, гуляки записные, точно; одевались почитай что кучерами и сами плясали, на гитаре играли, пели и пили с дворовыми людишками, с крестьянами пировали; а ведь этот-то, Василий-то Николаич, словно красная девушка: всё книги читает али пишет, а не то вслух канты произносит, — ни с кем не разговаривает, дичится, знай себе по саду гуляет, словно скучает или грустит. Прежний-то приказчик на первых порах вовсе перетрусился: перед приездом Василья Николаича дворы крестьянские обегал, всем кланялся, — видно, чуяла кошка, чье мясо съела! И мужики надеялись, думали: «Шалишь, брат! Ужо тебя к ответу потянут, голубчика; вот ты ужо напляшешься, жила ты этакой!..» А вместо того вышло — как вам доложить? сам господь не разберет, что такое вышло! Позвал его к себе Василий Николаич и говорит, а сам краснеет, и так, знаете, дышит скоро: «Будь справедлив у меня, не притесняй никого, слышишь?» Да с тех пор его к своей особе и не требовал! В собственной вотчине живет, словно чужой. Ну, приказчик и отдохнул; а мужики к Василью Николаичу подступиться не смеют: боятся. И ведь вот опять что удивления достойно: и кланяется им барин, и смотрит приветливо, — а животы у них от страху так и подводит. Что за чудеса такие, батюшка, скажите?.. Или я глуп стал, состарелся, что ли, — не понимаю.

Константин Аксаков — Николаю Свербееву. 1848–1849 годы.

Я надел наконец Русское платье, с тем, чтоб никогда не скидавать его. <…> Я сделал это спокойно, свободно и серьёзно; но чем серьёзнее, тем твёрже. Себя не обманываю нисколько. Вижу ясно всю мелкость и утомительность, всю медленность борьбы, которую веду за русскую жизнь и самобытность против иностранного маскерада, против соблазна удобной роли обезьяны. Вижу, как заплыла наша народность и Русские начала светской общественной тиной. Знаю могущество этой тины, состоящее более всего в том, что это тина, а не гранит. Насмешки, сомнения, недоразумения – всё это мне знакомо. Но, со всем тем, я не смущаюсь и иду своей дорогой, подвигаясь хоть на волос. <…> Я вижу очень хорошо, что с подобным решением придется мне, верно, не знать семейного счастия. <…> Зипун, сарафан! Это почти такие же неодолимые препятствия, как для иных кровная вражда или разница состояний.

Николай Свербеев — Константину Аксакову. 1848–1849 годы.

Я всегда был уверен, что Вы наконец достигнете своей цели, что Вы наденете русское платье! Не знаю, поздравить ли Вас с этим подвигом? Нет, откровенность отношений наших этого не позволяет! <…> Вы отреклись от общества и внутренне и внешне! Но, отрекаясь от одной стороны – к какой же пристали Вы?.. Вышедши из Маскарада – в какую жизнь вышли Вы?.. Откланявшись в последний раз европейской шляпой обезьянам (так Вы нас называете), в сообщество каких людей вступили Вы??… Вы скажете на это: «Народ – моя сфера!». Но этот ответ гордый и решительный будет ошибочен… Народ Вас не знает… Он Вас не понимает и никогда не будет в состоянии понять, в силу какой мысли вы ищете себе места в его быте, в его среде, – и так Вы будете только духовно числиться в народе!… Вам теперь открывается странная дорога, никем ещё не пройдённая!… Доселе Вы также боролись и боролись постоянно – но Ваша борьба была борьба мысли с мыслию – ибо если Вы в убеждениях расходились с обществом, то во внешнем, то по платью Вы были его членом. Теперь и мыслию, и словом, и платьем Вы нам чужды!… Мы воры, изменники, обезьяны в глазах Ваших!!… Всё это Вы говаривали и прежде, но слово Ваше забывалось, наружность роднила Вас с нами! Теперь не говоря даже этого, не придавая нам этих эпитетов (чего впрочем от Вас ожидать нельзя) – весь Ваш образ будет повторять убеждение Ваше, для всех нас оскорбительное. Прощайте! Мы разошлись дорогой! Я пойду по менее странной и блестящей! Судьба Вам указала на другую! В стремлениях своих мы никогда не сойдёмся!..


Константин Аксаков — Николаю Свербееву. 1848–1849 годы.

Да, я не перешёл из одной жизни в другую; оставив одну сферу, я не вошёл в новую… Но куда я пришёл, где же я? спросите вы. Я иду, отвечаю я вам. Неужели вы непременно требуете, чтобы вам отвечали, где находишься? Неужели другого вопроса, как этот, не признаёте вы?.. Я вовсе не пришёл, я иду, я ещё путешественник и странник, идущий к святым или священным местам, и на мне одежда странника… Но поставьте вопрос иначе, и тогда он будет правилен; спросите: куда идёшь? Тогда отвечать вам можно… Я иду к самобытности от обезьянства; теперь, чтоб сказать определённее, я иду к народу от публики; ещё проще: я иду домой.

Константин Аксаков — А. Н. Попову, Нач. 1849.

Фрак может быть революционером, а зипун — никогда. Россия, по-моему, должна скинуть фрак и надеть зипун — и внутренним и внешним образом.

В апреле 1849 года в Москву прибыл адресованный всем губернским предводителям циркуляр министра внутренних дел, именем императора запрещавший дворянам, прежде всего состоящим на государственной службе, носить бороды.

Сергей Аксаков — сыну Ивану. 25 апреля 1849 г.

Опасались тронуть, думая, что нас много, что общество нам сочувствует; но, уверившись в противном и в душе все-таки не любя нас, хотя без всякой причины, сейчас решились задавить наше направление <…> Мне это ничего, я уже прожил мой век, а тяжело мне смотреть на Константина, у которого отнята всякая общественная деятельность, даже хоть своим наружным видом. Мы решаемся закупориться в деревне навсегда.

Константина и его отца Сергея Тимофеевича вызвали в полицию и потребовали от них расписку в том, что указание министерства внутренних дел будет немедленно выполнено.

гильберт

Закрыл еще 2 гештальта

По следам наших публикаций, гештальты закрыл только частично.

П. Вейс. О том, как господин Мокинпотт от своих злосчастий избавился. Телеспектакль Ленинградского/Петербургского телевидения, по манере судя, конца 1980-х — 1990-х гг. Скорее всего: вариант не позднее 1993 г. с Александром Хочинским в заглавной роли, менее вероятен 2000 г. с Валерием Дьяченко в ней. Не запись театрального спекталя (какая в сети есть).

Истории кота Филофея (Брысь, или истории кота Филофея). Телеспектакль-телесериал шел по Ленинградскому телевидению в 1986-1987 гг. Сценарий В. Д. Зимина, Стихи В. Гина, музыка Я. Дубравина. В заглавной роли Владимир Татосов.

гильберт

Не суть важно

Не суть важно, что это выражение устоявшаяся неправильность, вроде «довлеет над» (и грамотные корректируют до «не суть важны»).  Важно, откуда оно пошло есть. Тут предложено три варианта. Некий форумчанин Lingvo пишет:
Нет, было и раньше:
С.В.Флеров Театральная хроника, «Московские ведомости», 1887, 28 сентября. Довольно безразлично, «не суть важно», как говорят у нас в Москве, если меняется распределение ролей в какой-нибудь из бесчисленных современных пьес.
«У нас в Москве» так действительно говорили: А. Н. Островский «Горячее сердце», 1869 <...> И не только у Островского: И. Ф. Горбунов «На ярмарке», 1865 <...> И ещё раньше, тоже у московского уроженца: Ф. М. Достоевский «Униженные и оскорбленные», 1861 <...> Может быть, исторически это регионализм?
спор двух ЖЖ-истов. kovalenin:
<А. Н. Островский> — это важный пример. До него я думал, что происхождение этого устойчивого оборота обязано безграмотности. Дескать, хочется человеку употребить умное слово, до впросак попадает. Но тут возникает ещё одна ниточка. Дело вот в чём. То, для чего в русском языке используется форма ед. ч. ср. р — то есть не конкретное, а обобщённое значение прилагательного (напр., «всё важное») в церковнославянском использовалось множественное число. Так что употребление «суть» было оправданным. Но для множественного числа использовалась форма, омонимичная форме другого единственного числа — женского рода (только на письме для различения ставилось особое ударение). [Рус. («всё важное») = ЦС («вся́ ва́жная»).] Что делать писателю, если он хочет воспроизвести оборот из ЦС? Употребить как есть (гипотетически) в славянском («не суть важная») — читатель вообще встанет в тупик, приняв «суть» за существительное. Тогда он прилагательное даёт в русской форме. Может быть, для героев пьесы, по его мнению, славянское выражение ещё жило как старинный устойчивый оборот, а для читателей уже надо было адаптировать. Далее в употреблении, видимо, «е» сократилось, и «важно» стало восприниматься как наречие. Однако против этой версии есть возражение — в Писании нет такого употребительного места, которому было бы обязано существование такого выражения как устойчивого. Корпус богослужебных текстов вообще не даёт образца «важная». А могли славянизмы становиться устойчивыми выражениями не из церковного обихода? Если могли, то наверное, очень давно. (Когда?) Тогда этому обороту должно быть лет триста?
arno1251:
Спасибо Вам за развёрнутый комментарий. Однако я полагаю, что к данному обороту эта форма глагола «быти» непосредственно отношения не имеет. Мне кажется, что логичнее возвести «не суть важно[е дело]» к «не существенно важное дело». Упомянутый Вами омоним-существительное «суть» как раз и обозначает самое важное, определяющее, главное в предмете. Другое дело, что мне не совсем ясна цепочка, по которой это «существенно» или его праформа редуцировалась до «суть». Но мне почему-то кажется, что филологи это смогут объяснить. Семантически перенос совершенно оправдан, тогда как для глагола он вообще не к месту. И ещё. Где-то я видел утверждение, что «не суть важное дело» воспринималось как московский диалектный оборот. Сравните, у того же Островского идиома звучит из уст героя, в речи которого церковнославянизмов днём с огнём не сыскать.
Я так и не понял, повлияли ли тут властители дум или главным источником был фольклор, но косяком это выражение пошло с 1860-х годов. Ясно только, что версия «не суть важное» распространилась благодаря Достоевскому, а «не суть важное дело» — не изначальный вариант, а коррекция задним числом.
В. Г. Белинский. Грамматика языка русского. Часть I. Познание слов. Сочинение Калайдовича (1834, переиздано в 1859, 1861).
Но быть такъ, это все еще не суть важно; теперь не угодно ли вамъ знать, что за особенную часть рѣчи разумѣетъ авторъ подъ «словомъ бытія» или «бытословомъ»?
Ф. М. Достоевский. Сибирская тетрадь (не ранее 1860).
54) Не суть важное.
Приложенія к трудам Редакціонных Коммиссій для составленія положеній о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости (1860).
Справедливо или несправедливо замѣчаніе Московскаго Генералъ-Губернатора, это не суть важно, потому, что время дѣйствіи всякаго закона зависитъ отъ точнаго его смысла, а отнюдь не отъ частныхъ мнѣній <…>.
Библиография (1860, 1861).
Если онѣ не совсѣмъ вѣрны съ подлинными, то это еще не суть важно, потому что кто не знаетъ и кто не читалъ тѣхъ или другихъ Вѣдомостей, чтобъ судить довольно вѣрно о ихъ содержаніи.
Ф. М. Достоевский. Униженные и оскорбленные (1861, переиздано 1865).
Ну, да нечего объ этомъ разспрашивать; не суть важное; я, братъ Ваня, всегда помню какой ты былъ славный мальчуга.
Н. С. Дружинин. Люба. Из воспоминаний об отживших. (1863).
Не суть важно, если и безъ мужа ей случалось выпить бездѣлицу.
Переводное сочинение (1863).
Онъ служилъ столоначальникомъ въ какомъ-то правленіи, въ какомъ именно — мы не знаемъ, да это не суть важно: всѣ правленія похожи другъ на друга.
М. Е. Салтыков-Щедрин. Наша общественная жизнь. (1864).
— На что лизать? и для нас пять рублев не суть важно…
— То-то «не суть важно»!
А. Плещеев. Попутчики. Сцены. (1864, журнал «Эпоха»).
Чтожъ, дѣло наше не суть важное…
И. Ф. Горбунов. На ярмарке. Сцены из купеческого быта (1865).
Для вас, говорю, извольте, не суть важное дело.
В. В. Крестовский. Кровавый пуф. Ч. 1. Панургово стадо (1869).
Важна сущность факта, а сущность законна, потому что естественна, а обстановка ― так ли или иначе совершился факт, это не суть важно; это пустяки!
А. Н. Островский. Горячее сердце (1869).
Не суть важное! Говори, братецъ, поскорѣе!
гильберт

Перестрой-ка телесектакль

(По следам наших публикаций).
Наконец нашли!

Н. В. Гоголь. Мёртвые души.
Челябинский театр кукол «Лабиринт», 1989. Реж. В. А. Вольховский.
Справка.


А. П. Платонов. Котлован.
Томский театр куклы и актера «Скоморох», 1989. Реж. Р. М. Виндерман.


В.В. Набоков. Изобретение Вальса.
Латвийский государственный молодёжный театр, 1990. Реж. А. Я. Шапиро.
Только трейлер. Справка.


И. А. Бродский. Демократия!
Латвийский государственный молодёжный театр, 1991. Реж. А. Я. Шапиро.
Только справка.